«Нет истории вообще. Есть прошлое и будущее, воплощенные в данную минуту». И еще одна мысль остановила мое внимание, когда, готовясь к встрече с Игорем Золотусским, я перечитывала его книгу «Час выбора»: «Ничто подлинное из созданного ранее не отменяется вновь созданным подлинным. На новом этапе совершается «обновление начала», которое есть связь, передача, непрерывность.
Вот отчего нельзя согласиться с теми, кто говорит, что надо смело рвать со старыми истинами перед лицом новейших. Я вообще не сторонник отрицаний. Как бы я ни симпатизировал очистительной критике, как бы ни сознавал пользу чистки авгиевых конюшен (приходилось и мне заниматься этим), все-таки критика строящая, созидающая мне больше по душе».
Написано это человеком, для которого критика — занятие профессиональное и который, естественно, должен понимать в ней толк. Его специальность, правда, критика литературная. Но кто может с уверенностью указать, где кончается «второй мир», создаваемый талантом литератора, и начинается мир реальной жизни человека, и разве не одни и те же законы в конечном итоге управляют обоими мирами? И когда Золотусский говорит, например, что «прекрасное брало-таки верх над безобразным и открывалось «всему свету», как открылась душа Гоголя в сказанных им незадолго до смерти словах: «Я весь бы хотел превратиться в любовь»», то что это — только ли констатация традиционной для русской литературы жажды и ожидания добра? Мне кажется — жизненная позиция самого литератора. Его мироощущение.
Стиль Золотусского тверд, порой резок. Суждения не допускают двусмысленности и бывают нелицеприятны. Оценки не подвержены влиянию конъюнктуры и авторитетов. Качества, всегда достойные уважения. Особенно ценными они представляются в наши дни, дни революционных перемен. Ведь революции удаются тогда и только тогда, когда их порыв отталкивается от твердой почвы реальности, когда видение истинной картины мира не замутнено ни розовым светом легковесного оптимизма, ни сумерками нигилизма и когда трезво оценены собственные силы. В этом, кстати, я вижу еще один аргумент, позволяющий говорить об общности законов исторического творчества и художественного познания мира: и в жизни и в литературе утверждают себя законы реализма.
И в жизни и в литературе мы являемся свидетелями единого, по сути, процесса: все большее значение приобретает индивидуальность человека. В литературе, правда, этот процесс шел быстрее и проявляется нагляднее. Сегодня нам уже трудно представить «Плаху» Чингиза Айтматова или «Сто лет одиночества» Габриэля Маркеса такими же анонимными произведениями, как, скажем, «Песнь о Роланде» или «Слово о полку Игоревен. Раскрытие и возвеличивание творческих сил каждого человека, утверждение права каждого на собственное пиление мира является неизбежным результатом развития. Однако, минмч предупреждай, академик Лихачев, «глубоко не случайно, что реализма, широко допускающего индивидуальные стили, индивидуальную инициативу в создании собственных стилей, сопутствует развитие критики. Критика возникает тогда, когда с широчайшей творческой свободой творца появляется одновременно и опасность пиорческого произвола, когда различные «измы», к добру или худу, шнолняют собой творческое поле эпохи. Критика — регулятор искусства, не невозможно освобождение искусства от лжеискусства». Л жизни — от симуляции жизни, демократии — от демогогии, дела — от показухи.
