Ниталий Коротич процитировал две строки из стихов погибшего в Великой Отечественной войне Михаила Кульчицкого. Мечтая о будущем, юный поэт написал: «Мы запретим декретом Совнаркома писать о Родине бездарные стихи». Коротич продолжил эту мысль: «И бездарные статьи, очерки, книги тоже должны быть невозможны, потому что каждая из них — как трещина в фундаменте совместно возводимого нами дома».
Слова о «декрете Совнаркома» и о «трещине в фундаменте» можно было бы счесть за преувеличение, естественное и простительное для поэтов. Но сейчас, по мере углубления процесса перестройки, мы все яснее видим, какой урон, действительный, ощутимый — его можно даже подсчитать в рублях,— наносят нам лживое слово, бюрократическое лицемерие, а то и простая необязательность. И начинаешь сожалеть, что действительно так долго не было закона, который защищал бы нас и за- i I л in и л бы лжеца расплачиваться за ложь, болтуна — за безответственность.
— Правда — лучшая опора и надежда. Но она бывает и жестока. Не опасаетесь ли вы, что бескомпромиссная гласность приведет к тому, что жизнь, отношения между людьми станут жестче, начнется, что называется, «завинчивание гаек»?
— Какое-то время назад, в условиях, так сказать, безгласности, у нас было очень много «либералов». Они очень гордились собой: «Вот если бы я мог, я бы!..» Они любовались друг другом: «Ты — гений, я — гений. Но там,
наверху...»
А ведь как точен Михаил Сергеевич Горбачев. Он раз за разом твердит: «Берите ответственность на себя, не морочьте руководителям голову по каждому случаю.
Вы отвечаете за свою работу, вы ее и делайте, со всей партийной ответственностью». Оказалось, что к такому уровню гласности готовы далеко не все, либералов у нас сразу поубавилось раз в пять, не меньше.
Я знаю режиссера одного московского театра. Из года в год он планировал постановку некоторых острых пьес, обещал инсценировать Михаила Булгакова. Твердо знал, что ему это не разрешат, и смело зарабатывал себе репутацию либерала, человека широких взглядов, которому не дают развернуться. А теперь, когда «наверху» ему говорят: «Ну что же вы, ставьте, что планировали!», он и не заикается о том, что только еще вчера, как он уверял, было мечтой его жизни.
Жизнь в условиях гласности — строгая жизнь. Гласность очень хорошо сортирует людей. Она — для смелых и талантливых. Правда — оружие ответственных политиков. А трусы уходят в ложь. Правда, любовь, созидание вообще сложнее и требуют больше ума и сердца, чем ложь, разрушение и ненависть.
Что касается «завинчивания гаек»... На мой взгляд, гласность требует как раз иных чувств — прежде всего глубокого понимания проблем и сочувствия.
Мы уже научились кричать о фактах. Найти же путь в глубину, понять причину неприглядных фактов, выявить вину и прийти к сочувствию оказалось куда сложнее. Гласность же хороша, только если она направляется стремлением что-то изменить, а не желанием заглянуть в замочную скважину. Время великой откровенности, которая сегодня вышла на свой новый виток, требует от нас кристальной верности принципам социалистической этики, выросшей из ленинской правдивости.
